Проблемы канонизации

Слово дилетанта
3 августа 2015
Вне рубрик, Православие

Предыдущая статья:

В Зауральной роще города Оренбурга

В Зауральной роще города Оренбурга

Четвертая конференция «Прославление и почитание святых» состоялась в январе 2012 года в рамках XX Международных Рождественских образовательных чтений в Москве. С основным докладом, касающихся изучения судебно-следственных дел и возникающих в связи с этим проблем, а следовательно и проблем для включения того или иного лица в Собор новомучеников и исповедников Российских, выступил секретарь Синодальной комиссии по канонизации святых РПЦ МП игумен Дамаскин (Орловский). Не имея возможности опубликовать весь доклад отца Дамаскина, мы решили дать его концептуально, использовав при этом некоторые факты деятельности Комиссии по канонизации святых Оренбургской епархии, а также некоторые примеры, приведенные им в рамках аналогичных предыдущих конференций. Ко всему прочему, это даст понятие заинтересованным лицам о сложности самого процесса канонизации.

Вместо предисловия

В первую очередь стоит сказать об эпохе начала XX века. О том, почему Русская Православная Церковь на тот момент не смогла стать тем «цементом», который бы не позволил «развалить» великую Российскую Империю, уничтожив при этом и Императорский Дом Романовых.
Возможно, сейчас это кому-то покажется неправдоподобным, но Церковь на момент Февральской революции сложно было назвать самостоятельной. Патриарха тогда не было. Всеми церковными делами ведал Священный Синод, который возглавлял Обер-прокурор в ранге министра. Человек светский, он руководил всеми учреждениями при Синоде; служащие в них чиновники назначались и увольнялись или при его участии, или его приказами, или с его ведома. Органами его надзора служили прокуроры синодальных контор, секретари духовных консисторий, члены-ревизоры духовно-учебного комитета, главный инспектор и епархиальные наблюдатели церковно-приходских училищ. Проще говоря, Церковь была встроенной в государственную систему империи со всеми плюсами и минусами той системы.
Светский характер управления не мог не привести к перекосам в духовной сфере. Так оно к революции и произошло. До революции 1917 г. немало было случаев, когда люди, формаль¬но принадлежавшие к Православной Церкви, проводили жизнь как не принадлежавшие к ней; апостол Петр пишет о таковых: «Если, из¬бегши скверн мира сего через познание Господа и Спасителя наше¬го Иисуса Христа, опять запутываются в них и побеждаются ими, то последнее бывает для таковых хуже первого. Лучше бы им не познать пути правды, нежели познавши возвратиться назад от преданной им святой заповеди» (2 Пет. 2:20-21).
В XIX – начале XX веков приход многих в церковный клир в значительной степени был обусловлен социальным происхождением. Духовное образование в семинарии в конце XIX – начале XX столетия зачастую связывалось в сознании получающего его не с на¬мерением служить Христу и Его Святой Церкви, а с приобретени¬ем социальных преимуществ. В духовную семинарию часто шли, по выражению святителя Димитрия Ростовского, не для Иисуса, а ради хлеба куса1. Как бы ни было материально тяжело жить священнику и его семье в начале XX в., но все же значительно лучше, чем большей части крестьянства, т. е. основному населению страны, вынужденно¬му добывать хлеб насущный тяжелым физическим трудом. Отсюда и нерелигиозный, а зачастую и антирелигиозный настрой учащихся ду¬ховных семинарий, бунты в семинариях в годы, предшествующие ре¬волюции, массовый уход окончивших семинарии в светские учебные заведения, получение светских профессий и вообще уход из Церкви, так как семинария в данном случае для многих оказывалась всего лишь ступенькой для устроения материального положения в жизни. Не все ищущие материального, однако, уходили из церковной орга¬низации, которая в любом случае давала некоторые преимущества, но почти все из таковых достаточно легко вступали с первых же лет и даже месяцев советской власти в негласное сотрудничество с ней, послужив основой для формирования обновленческих и григорианс¬ких организаций, едва ли не полностью захвативших иные епархии. Причем эти люди оставались при любой власти при одних и тех же приоритетах и ценностях — служение не Христу и Христовой Церкви, а устроение своего материального благополучия. Именно по этой причине невозможно бывает оценить человека как ревностного хрис¬тианина лишь по причине его социальной принадлежности к духов¬ному сословию. Поэтому и требуется скрупулезное изучение жизни мученика, который от младенчества все получил — но возможно и все растерял. Именно поэтому, еще до наступления эпохи революционно¬го насилия, жизнь во многих приходах и монастырях в нравственном отношении была далеко не на высоте; и когда после революционного переворота в монастырях стали устраиваться бунты и настоятелей, как, например, Санаксарского, преподобноисповедника Александра, братия заключила под стражу, это было всего лишь внешним выраже¬нием внутреннего настроя братии.

Суть проблем канонизации святых

Шарлатанство, мошенничество, попытки нажиться на просто¬душии людей, столь распространенные в мире, имели место и в ре¬лигиозной среде тех лет, отнюдь не вынесенной за скобки мирского. Несмотря на гонения, всегда находилось достаточно людей, не брез¬говавших мошенничеством и выдававших себя за юродивых, за лю¬дей, творивших чудеса, или за царских детей. Естественно, что НКВД арестовывал их как православных, и не так уж бывает и видно из ма¬териалов дела, кто был человек на самом деле.
В то же время были в те годы и настоящие подвижники Православия, которые ради веры во Христа шли на смерть. И ради них сейчас и работают епархиальные отделы по канонизации святых. Но работа церковного историка отличается от работы историка светского необходимостью изучения не только биографических фактов того или иного человека, но изучения личности человека, его христианской позиции, отношения к вере, к людям, к миру, изучение человека под углом зрения христианской веры – насколько он оставался верен Церкви или был к ней равнодушен. В то же время, исследуя ХХ век, нельзя забывать, что этот век для России и живших в ней миллионов людей являлся веком крайнего напряжения и испытания. Однако крайние испытания выдерживают, проходят до конца и не ломаются не миллионы, а в лучшем случае тысячи людей.
Если же целью нашего изучения является включение в Собор новомучеников и исповедников Российских имени пострадавшего священнослужителя или мирянина, необходимо ответить на следующие вопросы, расположенные нами по степени сложности изучения материалов:
1) будучи арестован, не являлся ли человек лжесвидетелем против себя или других лиц;
2) не был ли он обновленцем или григорианцем, или принадлежавшим, например, к лубенскому расколу;
3) не отказывался ли от сана с похулением Церкви и сана;
4) нет ли препятствий к канонизации, находящихся в области нравственной;
5) не привлекался ли он в качестве свидетеля к делам по обвинению других лиц и не выступал ли он в этом случае против них как лжесвидетель;
6) не являлся ли священнослужитель или мирянин секретным сотрудником НКВД.
К сожалению, факты самооговора и оговора других лиц имели место даже среди архиереев. Так, во всем признавший себя виновным архиепископ Варлаам (Ряшенцев), дал показания против двух десятков людей, их оговорив; это позволило следствию поставить их под свой надзор в качестве будущих жертв. Сам архиепископ был приговорен в 1941 году к расстрелу. В своем объяснении случившегося после объявления ему приговора архиепископ Варлаам писал: «Вменяемое мне приговором Вологодского областного суда устроение организации против советской власти не соответствует действительности. Правда, я не отрицал наличие у меня организации, но не сразу, а после многочисленных настояний на этом со стороны следователя. Природная уступчивость и нежелание расстраивать добрые отношения со следователями побудили меня сделать это» .
Одна из существенных трудностей, с которой сталкивается исследователь при выяснении вопроса – лжесвидетельствовал ли обвиняемый против себя или других, – это отсутствие всех судебно-следственных дел – от первого ареста и до последнего. Поиск всех дел задача непростая, так как ГИЦ МВД, если мы делаем запрос, не дает нам гарантированный ответ обо всех бывших арестах священнослужителей или мирян. Здесь сказался, прежде всего, фактор огромного числа репрессированных при советской власти, и при таком количестве неизбежность неточностей. Число арестов и их годы обычно указывались в анкете, которую заполнял следователь зачастую со слов подследственного. В эту анкету далеко не всегда были внесены все аресты. Большое число арестов делало подследственного в глазах следователя закоренелым преступником, чего он старался избежать. Однако, хотя бы и одно из не найденных судебно-следственных дел по существу является препятствием для включения имени пострадавшего в Собор новомучеников и исповедников, так как в нем могут оказаться факты лжесвидетельства против себя или других.
Пункт второй. Вопрос о том, не был ли пострадавший обновленцем или григорианцем, то есть, имеет ли он препятствия канонического характера для включения его имени в Собор новомучеников и исповедников Российских, на первый взгляд кажется несложным, если только принадлежность его к обновленцам или григорианцам видна из самого исследуемого нами судебно-следственного дела. Однако, в большинстве судебно-следственных дел, в особенности 1937–1938 годов, в анкете лишь пишется, что человек был диаконом, священником или служителем культа, без уточнений.
Священник Василий Петрович Крылов, 1878 г.р. Родился в семье священника. По окончании Вифанской Духовной семинарии был рукоположен во священника к Покровской церкви Подольского уезда Московской губернии, где ранее служил его отец, к тому времени уже почивший. В 1931 году отец Василий был судим за неуплату налогов, но затем оправдан Верховным судом. В следующий и последний раз он был арестован 29 ноября 1937 года и заключен в Таганскую тюрьму в Москве. На допросе он держался с завидным мужеством и отрицал все предъявляемые ему обвинения. 3 декабря 1937 года тройка УНКВД по Московской области приговорила его к десяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере , и он был отправлен в БАМлаг. Из лагерного дела становится ясно, что отец Василий скончался 18 января 1938 года и, «согласно акта о погребении, похоронен на Чернышевском кладбище в деревянном гробу, в нательном белье» . Таким образом, само дело не содержит никаких фактов, которые препятствовали бы внесению его имени в Собор новомучеников и исповедников Российских. Однако, дополнительными исследованиями было установлено, что он принадлежал к обновленцам , и вопрос о включении его имени в Собор уже не стоял.
Пункт третий. Таким же препятствием канонического характера для включения имени пострадавшего священнослужителя является снятие сана. Причем, в судебно-следственных делах 1937–1938 годов это обстоятельство может быть совершенно не отражено. Священник написал соответствующее заявление о снятии сана, некоторое время не служил, а затем, скрыв этот факт от правящего архиерея, снова начал служить. Известны и такие факты, когда священнослужители снимали с себя сан, писали заявление, характеризуя себя в нем людьми совершенно неверующими, но затем возвращались к служению принуждаемые к тому органами НКВД. Однако, и снятие сана с продолжением дальнейшего служения далеко не всегда ограждало во время массовых репрессий от ареста и расстрела.
Однако, и снятие сана с продолжением дальнейшего служения далеко не всегда ограждало во время массовых репрессий от ареста и расстрела; причем, в последнем следственном деле 1937–1938 года мы можем и не найти никаких сведений о снятии сана, и часто надо предпринять некоторые усилия, чтобы это установить.
Священник Александр Дмитриевич Протопопов, 1875 г.р., женат, служил в Михаило-Архангельской церкви в селе Станиславль Подольского района Московской области. Арестован 28 января 1938 года и заключен в Таганскую тюрьму. На допросах отец Александр показал, что кроме богослужения он до 1933 года занимался сельским хозяйством, затем все свое хозяйственное имущество отдал в колхоз, так как знал, что все равно его отберут, был судим в 1933 году за невыполнение задания по семенной ссуде, но судом оправдан; избирательных прав был лишен «с начала советской власти до 1937 года как служитель религиозного культа» . Из этих его слов следует, что он служил священником во все время гонений при советской власти до самого ареста. На вопросы, признает ли он себя виновным в распространении клеветы против советской власти и советского правительства, он категорически отрицал свою вину, признавая только то, что действительно призывал своих прихожан чаще ходить в храм и организовать сбор средств для его ремонта, а также и то, что занимался активной религиозной работой, укрепляя старорежимный уклад в разрез с политикой советской власти, – как он выразился. 8 февраля 1938 года тройка УНКВД по Московской области приговорила его к расстрелу. Священник Александр Протопопов был расстрелян 17 февраля 1938 года и погребен в безвестной общей могиле на полигоне Бутово под Москвой . Исходя из этих данных, дело кажется совершенно ясным, и имя священника должно было быть включено в Собор новомучеников и исповедников Российских.
Но из предпринятых дополнительных исследований мы находим судебно-следственное дело, по которому отец Александр уже проходит свидетелем против арестованного в 1930 году иеромонаха Гавриила (Гура), служившего в то время в Успенской церкви в селе Левкиево Шаховского района. Из него мы узнаем, что священник Александр Протопопов начал служение в этом же храме и к 1930 году овдовел . В показаниях против иеромонаха Гавриила он говорит о себе: «Я, Протопопов, отказался от сана священника с 1 ноября 1929 года…» А, говоря об иеромонахе Гаврииле, советует властям выслать того, как противника колхозов, за пределы района вовсе . Ясно, что вопрос о включении имени Александра Протопопова в Собор новомучеников и исповедников Российских отпал.
Приводим эти примеры для тех, кто, плохо представляя, что такое был для человека ХХ век и какие он документы оставил о человеке, спешит прославить всякого репрессированного на основании выборочных протоколов допросов или даже после ознакомления с одним или двумя судебно-следственными делами.
Пункт четвертый. Немалые трудности для изучения представляют из себя материалы, содержащие факты, которые мы относим к препятствиям нравственного характера для включения имени репрессированного священнослужителя или мирянина в Собор новомучеников и исповедников Российских.
Посмотрим на примере, в каком противоречии находится иногда информация о жизни человека, данная в скудных сведениях судебно-следственного дела, с информацией из других источников, в частности, воспоминаний свидетелей событий.
Протоиерей Александр Виноградов, 1876 г.р., служил в Успенской церкви в селе Гжель Московской области, в 1930 году был арестован и приговорен к трем годам ссылки в Казахстан . По возвращении из ссылки стал служить в Никольской церкви в селе Амельфино Волоколамского района Московской области. 27 ноября 1937 года был арестован и заключен в Таганскую тюрьму. Следствие продолжалось менее недели. Во время следствия и единственного допроса, который был, по-видимому, сразу же после ареста, еще в Волоколамске, он не оговорил ни себя, ни других. 3 декабря 1937 года тройка УНКВД по Московской области приговорила его к расстрелу, и 8 декабря он был расстрелян и погребен на полигоне Бутово под Москвой . Из судебно-следственного дела следует, что 27 мая 1936 года в тот же храм в село Амельфино был назначен служить иеродиакон Феодор Богоявленский. Из воспоминаний свидетелей того времени стало известно, что отец Александр жил вдвоем с супругой, детей у них не было, а сам он страдал от тяжких запоев. Когда он приходил в таком состоянии в храм, имея намерение служить, притом, что служить он не мог физически, иеродиакон Феодор уговаривал его прилечь на лавку в алтаре, а прихожанам говорил: «Братья и сестры, помолитесь, наш батюшка очень заболел, служить не сможет, расходитесь с миром по домам до следующего воскресенья». Так продолжалось до ареста священника в 1937 году. Имя протоиерея Александра Виноградова после изучения всех обстоятельств его жизни не было включено в Собор новомучеников и исповедников Российских.
Когда исследователь изучает то или иное дело, он думает, что знает, с чем он столкнется в деле. Фактически, как и в жизни, никто по совести не может сказать, с чем он столкнется, когда будет читать документы.
Священник Михаил Храмцов, из крестьян, 1883 г.р. С 1903-го по 1916 год был учителем церковно-приходской школы, в 1916 году был рукоположен во диакона, в 1934-м – во священника. 21 октября 1937 года отец Михаил был арестован и заключен в Алатырскую тюрьму. На допросах он не признал себя виновным, несмотря на свидетельские показания, которые ему цитировал следователь. 3 декабря спецтройка НКВД ЧАССР приговорила отца Михаила к десяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере , и он был отправлен в Вологодскую область, где скончался 4 января 1942 года.
При дополнительном исследовании, уже из лагерного дела выяснилось, что 10 сентября 1939 года священник был в лагере арестован за нанесение побоев заключенному и приговорен к пяти суткам карцера, факт редчайший для лагерных дел; это явилось препятствием для внесения его имени в Собор.
Пункт пятый. Отдельной и трудной для решения проблемой является следующая: привлекался ли репрессированный священнослужитель или мирянин свидетелем по другим делам. А если привлекался, то как он себя вел в этом случае?
На практике решить данный вопрос крайне сложно. Если судебно-следственное дело обвиняемого мы еще можем найти, его установочные данные есть в картотеке ГИЦ МВД и в картотеках областных управлений ФСБ, то найти дело свидетеля является задачей неосуществимой в принципе, потому что картотек свидетелей не существует вообще. То есть, почти каждый из арестованных потенциально мог быть одновременно и свидетелем против других, но его «свидетельское» дело мы не найдем через справочный аппарат государственных служб, потому что справочного аппарата, касающегося свидетелей, не существует. На практике это превращает задачу изучения материалов о пострадавших священнослужителях и мирянах с целью внесения их имен в Собор новомучеников и исповедников Российских в неисполнимую. Для того, чтобы ее исполнить, нужно, чтобы сам исследователь непосредственно в хранилище изучил весь фонд судебно-следственных дел области. Но это с 2006 года воспрещено целым рядом нормативных актов и методических установлений .
Такая работа по изучению судебно-следственных дел была осуществлена рабочей группой при Московской епархиальной комиссии по канонизации святых, спустя некоторое время после издания Указа Президента Российской Федерации «Об архивах Комитета государственной безопасности СССР» от 24 августа 1991 года № 82, определившего передачу архивов КГБ СССР в ведение архивных органов в целях предотвращения незаконного уничтожения документов и создания условий их использования для нужд науки и культуры. Был изучен фонд судебно-следственных дел УКГБ СССР по городу Москве и Московской области, состоящий из 98 064 дел, в котором оказалось около 2 270 дел, касающихся непосредственно священно- церковнослужителей и мирян.
Результатом проведенного исследования стало то, что треть новомучеников и исповедников Российских – более 500 человек – представлены Московской епархией – города Москвы и Московской области.
В то же время при изучении этого фонда выяснилось, что одни и те же люди по одним делам выступали как обвиняемые, а по другим как свидетели против других обвиняемых.
В процессе изучения всего комплекса судебно-следственных дел было просмотрено, например, дело протоиерея Иоанна Березкина, благочинного Рузского района, служившего в Дмитровской церкви города Рузы Московской области. Он был арестован 28 ноября 1937 года и заключен в Таганскую тюрьму. Из находящейся в деле анкеты мы узнаем, что священник никогда не арестовывался и, следовательно, никаких иных, касающихся него судебно-следственных дел нет. На вопрос следователя, не занимался ли он контрреволюционной агитацией, священник четко и ясно ответил, что не занимался . На вопрос, кого из знакомых он знает, с кем поддерживает отношения в городе Москве, он ответил, что может назвать только родственников, перечисленных в анкете, да еще учительницу немецкого языка, которую он знает давно и которая приезжает на дачу в город Рузу. После допросов свидетелей, тройка УНКВД по Московской области приговорила его к десяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере, где он скончался.
В результате просмотра всего фонда судебно-следственных дел области, было выявлено дело, по которому отец Иоанн вызывался свидетелем относительно подчиненного ему, как благочинному, священника, и здесь показал все, что требовал от него следователь . На вопрос следователя, какие взгляды у арестованного НКВД священника на советскую власть и ее политику, отец Иоанн ответил, что арестованный священник настроен антисоветски и предъявлял к прихожанам требования, направленные против законов советской власти . Свои показания отец Иоанн подтвердил и на очной ставке. Обвиняемый священник был приговорен к трем годам ссылки, а через год был арестован сам отец Иоанн.
Пункт шестой. Важный пункт, который при включении имени священнослужителя или мирянина следует выяснить, – был ли человек секретным сотрудником органов ГПУ-ОГПУ-НКВД-МГБ – это едва ли не самый сложный вопрос. Сложность этого первостепенного вопроса для принятия решения о включении имени священнослужителя или мирянина в Собор обусловлена тем, что законодательство Российской Федерации не рассекретило комплексов архивных материалов, относящихся к оперативно-розыскной деятельности, а к ним относятся и дела секретных сотрудников. В соответствии со статьей 19 Федерального закона от 03.04.1995 № 40-ФЗ (ред. от 18.07.2011) «О Федеральной службе безопасности», «сведения о лицах… оказывавших органам федеральной службы безопасности содействие на конфиденциальной основе, составляют государственную тайну и могут быть преданы гласности только с письменного согласия этих лиц и в случаях, предусмотренных федеральными законами».
В применении к нашему исследованию вопрос о том, являлся ли человек осведомителем в годы репрессий, а на языке морально-этичном – предателем своих собратьев, является для решения вопроса о канонизации вопросом решающим. И при этом вопросом совершенно закрытым на данный момент для исследователей.
Однако, следует сказать, что был период такого состояния фондов судебно-следственных дел, когда судебно-следственные дела на основании Указа Президента Российской Федерации от 23 июня 1992 года № 658 «О снятии ограничительных грифов с законодательных и иных актов, служивших основанием для массовых репрессий и посягательств на права человека» почти вплоть до 2006 года повсеместно были доступны исследователям. Разумеется, за исключением прямых агентурных дел. Никем никогда не предполагалось, что этот фонд будут изучать посторонние органам безопасности люди; поэтому в части дел в 1990-х годах еще сохранялись расписки осведомителей или переписка сотрудников НКВД, позволяющая такое сотрудничество установить.
Иногда в делах встречался такой документ: «Препровождается при сем постановление о предъявлении обвинения священникам Прозорову, Насонову и Поспелову. Постановление объявить и в последствии поименованных выше лиц, в порядке инкриминируемого им обвинения допросить каждого в отдельности… Предъявление им обвинения, допрос и задержание под стражу используйте в целях обработки их к завербованию в осведомители. В зависимости отчего меру пресечения им изменить, освободив из-под стражи под подписку о невыезде» .
Бывало, что полу-допросы – полу-беседы во время следствия далеко выходили за пределы поставленных вопросов в рамках предъявляемого следствием обвинения и иной раз заканчивались соответствующими расписками, подобно такой: «разговор с уполномоченным… ОГПУ, имевший место в процессе следствия как занесенный, так и не занесенный в протокол, обязуюсь никому не разглашать в чем и подписуюсь» .
Иногда фамилия осведомителя и данная ему агентурная кличка попадали в протокол допроса одного из обвиняемых. Так епископ Лука (Войно-Ясенецкий), будучи подследственным и пытаясь объяснить, почему у него не могло быть доверительных отношений с архиепископом Борисом (Шипулиным) и ташкентским протодиаконом, заметил, что архиепископ Борис своими лжесвидетельствами погубил несколько невинных, а о протодиаконе известно, что он является секретным осведомителем, и даже известна его кличка.
О том, что человек являлся секретным осведомителем, иногда становится известно из самих протоколов допросов, чаще всего это бывает тогда, когда репрессивные органы решают пожертвовать осведомителем. После изучения фонда судебно-следственных дел города Москвы и Московской области перед нами выстроился целый ряд секретных осведомителей, тех, кто служили в таковом качестве до конца и кем в годы массовых репрессий – 1937–1938 – НКВД решил пожертвовать, и поэтому их деятельность как секретных осведомителей попала в протоколы допросов и вообще в том или ином виде в следственные дела – они уже были НКВД не нужны. Теперь многие из этих документов закрыты, согласно статье 14 «Положения о порядке доступа к материалам, хранящимся в государственных архивах и архивах государственных органов Российской Федерации, прекращенных уголовных и административных дел в отношении лиц, подвергшихся политическим репрессиям, а также фильтрационно-проверочных дел», утвержденной 25 июля 2006 года: «При выдаче пользователю прекращенных уголовных и административных дел… документы, содержащие не предназначенную для ознакомления информацию, вкладываются в конверты, которые прошиваются и опечатываются бумажной печатью архива таким образом, чтобы была исключена возможность несанкционированного доступа к ним. Возможность несанкционированного доступа к персональным данным лиц может быть также ограничена путем предоставления пользователю копий, в которых часть информации, содержащая персональные данные лиц, изъята».
Таким образом, в настоящее время документы с такими сведениями вложены в пакеты, запечатаны и не доступны исследователям. И мы можем читать протоколы допросов обвиняемого в контрреволюционных деяниях священника, где он держится вполне мужественно и достойно, категорически отказываясь подписываться под лжесвидетельствами, а через десять страниц, в запечатанном уже в настоящее время пакете, в другом протоколе допроса находится подробное изложение, кто завербовал священника для работы в НКВД, с каким из сотрудников НКВД он был связан, и как один сотрудник НКВД сменял другого. Причем, из первого протокола допроса нельзя сделать даже косвенный вывод о существовании второго.
Фактически Федеральный закон о государственной безопасности, как он звучит в настоящее время, предполагает наличие государственных секретов в деятельности органов государственной безопасности с конца 1917 года, что является абсолютным препятствием для изучения судебно-следственных дел с целью включения новых имен в Собор новомучеников и исповедников Российских. Эти же препятствия ясно сформулированы и в вышеназванном Положении, не допускающем ни в каком виде ознакомления ни исследователей, ни родственников репрессированных с делами и фактами в них, которые свидетельствуют о сотрудничестве человека с органами ЧК-ОГПУ-НКВД-МГБ.
Федеральный закон «Об архивном деле в Российской Федерации» (2004) вводит ограничения на доступ к архивным документам, содержащим сведения, составляющие государственную и иную охраняемую законодательством Российской Федерации тайну (ст. 25-2), а также к архивным документам, содержащим сведения о личной и семейной тайне гражданина, его частной жизни, к сведениям, создающим угрозу для его безопасности на срок 75 лет со дня создания указанных документов (ст. 25-3).
В настоящее время в российском законодательстве отсутствует общеправовое понятие тайны. Это открыло возможность в правоприменительной практике довольно свободно интерпретировать понятия государственной, личной, семейной тайны, в частности, применительно к информации архивных документов о человеке. Ссылаясь на ст. 25 ФЗ «Об архивном деле в Российской Федерации» (2004), а также на принятые в 2006 году «Закон об информации, информационных технологиях и защите информации» и «Закон о персональных данных», государственные архивы по существу исключили из источниковой базы исторической науки документы, содержащие сведения о человеке, в том числе и те, которые не находятся на секретном хранении.

Но может ли Церковь по этому поводу печалиться? Нисколько. По той хотя бы причине, что в то время, когда хоть какая-то исследовательская деятельность была еще возможна, Русская Православная Церковь прославила более 1 700 новомучеников и исповедников, представителей от каждого чина – архиереев, иереев, диаконов, монахов и мирян. Этот Собор святых Русской Православной Церкви торжествующей разве что с трудом ныне может охватить и вместить Церковь воинствующая.

На основе доклада игумена Дамаскина (Орловского)

ИСТОЧНИКИ:

1. УФСБ РФ по Вологодской обл. Д. П-14826. Т. 6, л. 83.
2. Там же. Д. П-17340, л. 20.
3. Там же.
4. Там же. Ф. 5263, оп. 1, д. 1149, л. 24–25.
5. Там же. Д. 19812, л. 14 об.
6. Там же. Л. 20–21.
7. Там же. Д. 49069, л. 21.
8. Там же. Л. 21 об.
9. Там же. Д. П-49364.
10. Там же. Д. 19525, л. 18–19.
11. РГУ «Госистархив Чувашии». Ф. Р-1669, оп. 3, д. 2678.
12. Там же. Д. П-14743.
13. Там же. Л. 7.
14. Там же. Д. П-43321.
15. Там же. Л. 30.
16. Генеральная Прокуратура РФ. Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. Часть I. Курск, 1999. С. 5.
17. УФСБ РФ по Пензенской обл. Д. 7885, л. 105.
18. УФСБ РФ по Ярославской обл. Д. С-4947, л. 81.

Предыдущая статья: Следующая статья:
На ту же тему
 К посетителям сайта

Книги можно приобрести в Оренбургском информационном центре по адресу: г. Оренбург, ул. Советская, 27 (под башней с курантами)

Свежие записи
Святой Владимир над Обителью Милосердия
Саракташской Обители Милосердия — 25 лет
Профессия инженер-журналист
Оренбургская епархия в прошлом. 1743 — 1917 годы
Гонения советского периода в Оренбургской епархии
Слово дилетанта © 2018   · Тема сайта и техподдержка от GoodwinPress Наверх